Куда движется прогресс? Увы, от «удобства управления» к фундаментально­му сбою социальной эволюции. Глобализм породил идею о возможности ново­го типа власти и практику ее осуществления. Но современная информационная техника, создавая новые возможности для усиления господства глобалистских структур и в целом властных элит, ставит под угрозу не только свободу людей, но и само выживание человечества. Если и в самом деле прогресс в управлении обществом будет и дальше достигаться за счет качественной деформации человеческого «материала», девальвации человеческой личности, нам не избежать тупика эволюции, сбоя, угрожающего бытию человечества как целого. И речь уже должна идти об антропологическом  мегакризисе. Вирусы потребительства ведут человека потребляющего все даль­ше — в никуда...

«Пряники» технократии»

Проблема здесь в том, что нормальная эволюция усложняющегося мира объ­ективно предъявляет все более возрастающие требования к развитию интеллекта, воли, творческих способностей человека, то есть к развитию личностных качеств, форсированно разрушающихся современной массовой культурой, агрессивной, навязчивой и вездесущей рекламой. Человек, которому внушают, что главной це­лью его существования является бесконечное повышение жизненного комфорта, вряд ли сможет дать ответы на жесткие вызовы современности, окажется способ­ным к преемственности и продолжению социальной эволюции.

Неудивительно поэтому, что сегодня исследователи все чаще обращают внима­ние на характерное для постиндустриального общества трагическое противоречие между потребительской направленностью массового сознания, этикой гедонизма, всячески поощряемыми рекламными технологиями, и личностными качествами человека, требующимися для дальнейшего научно-технического прогресса. Как показал А. С. Панарин в своей блестящей книге «Искушение глобализмом», техно­генное развитие питается аскезой — и убивает ее. «Основной парадокс модерна состоит в том, что его достижения нельзя удержать без напряжения нравственной воли, зачисляемой в разряд "пережитков". Как только подобная воля слабеет, сме­няясь гедонистической направленностью, проекты модернизации... повисают в воздухе — ибо и для экономических инвестиций, и для мобилизации личных усилий, необходимых в процессе овладения знаниями, требуется известный минимум аскетического усердия». Показательно, что западный исследователь Д. Белл также видел главное противоречие постин­дустриального общества в конфликте между технократически регулируемыми экономическими и социальными структурами и гедонистически ориентируемой этикой поведения современных людей.

При этом необходимо иметь в виду, что физическая изнеженность — это лишь первое следствие технологизации общества. Второе — волевая, морально-психологическая и умственная изнеженность (ленность духа), проявляющаяся в безответственности, равнодушии и безалаберности. В результате глобальная личность (детище техногенно-потребностной цивилизации) становится чуж­дой и враждебной ей силой, не способной далее обеспечивать ее поступатель­ное развитие. Налицо — тупиковость пути.

Кроме того, надо иметь в виду, что «пряников» на нашей грешной земле никогда на всех не хватало. Не хватает их сейчас, не будет хватать и впредь. По­этому необходимым условием существования глобальной личности, ориенти­рованной на изнеженность и комфорт, становится жесткое разделение населе­ния планеты на две неравные части: «избранное меньшинство» и «отвергнутое большинство». Нетрудно заметить, что такого рода стратегия мироустройства деструктивна и трагически опасна.

В реальности только общество индивидуальностей способно к совершен­ствованию и более устойчивому развитию. Именно гетерогенность человече­ства, его дифференцированность по интеллекту и другим качествам обеспечи­вают выживаемость, являются объективной основой для специализации людей по роду и направлению занятий, помогают им приспосабливаться к самому широкому диапазону требований развития. Унификация же стиля и образа жизни, стереотипизация мышления и стандартизация оценок посредством СМИ делают человека не способным к адекватной реакции на эти требования развития. Спору нет, для бесперебойного функционирования и преуспевания транснациональных корпораций весьма желательны и удобны унифициро­ванное рыночное пространство, а также наступление «века толп», для которых наиболее приемлем инфантильно-потребительский образ жизни. В обстоя­тельствах абсолютного преобладания обезличенно нивелированных людей-автоматов, легко ориентируемых на приобретение самых разнообразных то­варов — от жевательных резинок до примитивных масскультовских сериалов, транснациональным корпорациям обеспечено прогнозируемое будущее.

Но как же тогда быть с перспективами развития рода человеческого?

Депопуляция, изменение этнического состава западных стран, отказ от национальной государственности — «все это лишь вершина айсберга, внеш­нее проявление фундаментальных причин кризиса, лежащих в духовно­идентификационных основах западной цивилизации, в з_Н-Г. кознн. Есть ли будущее у самой иерархии ценностей Запада», — пишет российский исследователь Н. Г. Козин.

Запад уже давно совершил «подмену пафоса святынь на банальность интереса», растворил свои духовные и куль­турные архетипы в «культуре туловища» (бессмысленного тела) и культе слепых страстей, в бездуховной этике безудержного гедонизма. Поэтому его сегодняшнее демографическое неблагополучие нельзя истолковывать иначе, как результат ду­ховного вырождения. «Это культура не жизни, а смерти, ибо она не дает объясне­ния, ради чего и как жить, замыкая человеческое бытие в границах профанных смыслов — в пространстве того, что можно купить и чем можно насладиться. Запад уходит от поиска трансцендентных смыслов бытия, стремления реализовать себя за пределами данных современному человеку возможностей. Он уходит все даль­ше от основ локальности своей цивилизации, не столько модернизируя, сколько преодолевая свои христианские архетипы. Во всех этих процессах такие специфи­ческие черты западной цивилизации, как индивидуализм, личная свобода и пред­приимчивость, социальный плюрализм и мобильность, в свое время являвшиеся средством возвышения и динамичного развития, в изменившихся исторических условиях становятся источником цивилизационного упадка, потери пассионарной мощи западного духа».

Вот чем оборачиваются «пряники» западной безудержной цивилизации. Ее гримасы уже можно увидеть и в окружающем нас мире. Беларусь живет на за­падном рубеже, что весьма опасно. Тем полезнее для нас узнать: в чем конкрет­но заключается главная пружина и каков механизм развертывания кризиса за­падноевропейской цивилизации?

 Кризис человечности

Известно, что буржуазное общество обнаружило в своем развитии тенденцию к тотальному господству эквивалентного стоимостного обмена, проникновению во все поры своей жизнедеятельности контрактно-рыночных отношений. Мно­гие находят эту тенденцию вполне естественной, оправданной и прогрессивной. С их точки зрения, рынок — это один из главных, если не самый главный, фактор социальной динамики. Но так ли это? Могут ли социальные отношения быть це­ликом основаны на контракте, гарантиях рыночного обмена? Или эта тенденция угрожает в своем логическом завершении завести и человечество в безысходный тупик? Не приведет ли полное торжество рыночного обмена к деградации, вы­рождению и гибели рода человеческого?

Наиболее чуткие исследователи буржуазного миропорядка неоднократно высказывали опасения относительно способности образа жизни длительно воспроизводиться и действовать на собственной социокультурной и нравствен­ной основе. По их мнению, контрактно-рыночная организация социальных и индивидуально-человеческих связей по многим показателям находится в антаго­нистическом отношении к системе духовного интеллектуального развития чело­века. Это обстоятельство было замечено еще в XIX веке европейскими романти­ками и многими теоретиками социализма (в том числе Марксом): враждебность капитализма с его экспансией потребительства к некоторым формам духовного производства, к числу которых наряду с искусством и литературой могут быть отнесены и фундаментальная наука, и система академического образования.

Сегодня многие обществоведы выдвигают положение, будто капитализм обязан своей устойчивостью и эффективностью до- и внекапиталистическим предпосылкам истории, морали и культуры. Сначала такими предпосылками вы­ступали социальные институты, исторически предшествующие капитализму, на­пример просвещенные монархии, курирующие университетское образование. Затем со второй половины XIX века — институты, сформировавшиеся в логике «посткапитализма» и возникшие на гребне антибуржуазных революций и рефор­маторского движения; в частности, здесь речь можно вести о новом социальном государстве, компенсирующем социальную близорукость «чистого рынка».

В самом деле, тотальное господство «чистого рынка» означало бы в мо­ральном отношении полную метаморфозу человеческих норм поведения и ценностей, сформировавшихся в течение длинного ряда тысячелетий. Оно подразумевает отказ от самих понятий социального долга, ответственности, любви, сострадательности, сопричастности да и всякой бескорыстности: ешь, пей, веселись! Как ни странно, именно к этому и призывает современный либе­рализм. Объявляя всякую социальную и моральную ангажированность «архаи­кой», он таким образом стремится расчистить место для тотальной экспансии экономических отношений, полностью утвердить диктат идеологии экономиз­ма в жизни современного общества. Человека хотят вытеснить этаким «эконо­мическим животным», зомби толпы... Возможно ли это — уже не имеет смысла спрашивать. Это творится повсюду. Тревожит: что же будет в результате?

Вытеснение из сферы человеческих отношений традиционных моральных норм и ценностей, веками лежавших в основе образования коллективного социаль­ного опыта как живого фактора кооперации и взаимопонимания людей, неизбеж­но обернется утерей социальной энергетики — гуманитарной составляющей, а без нее любые социальные практики вырождаются, социальные институты мертвеют.

Навязываемое современному миру меновое общество, отбивающее у людей охоту и способность ко всякому бескорыстию, может привести к утрате самого главного: готовности людей дарить миру плоды своего таланта, инициативного усердия, вдохновения. Это общество, формируя человеческий тип, исключитель­но ориентированный на индивидуалистическую «мораль успеха», рискует утра­тить способность к обеспечению надежной работы своих социальных институ­тов. Человек, живущий лишь развлечениями и прожиганием жизни, постоянно пребывающий в опасении вложить что-либо без отдачи, передать или сделать лишнее, неизбежно окажется не способным к активному социальному действию, всякий раз требующему изрядной доли инициативы и бескорыстного усердия.

Неудивительно, что сегодня многие экономисты пишут о кризисе инвестици­онного духа. «Инвестировать в какое-либо дело, предприятие, институт — значит авансировать свое доверие на какое-то время вперед, любить этот мир, в кото­ром пребываешь, дарить самому и ожидать даров. Новый тип неврастенического эгоиста, постоянно опасающегося, как бы не передать, не сделать больше, чем другие, способен только на краткосрочное инвестирование — то есть с сегодня на завтра, да и то под гарантии самой высокой прибыли. Прежний буржуазный порядок, пользующийся людьми старого закала, которых не он формировал, действовал эффективно При средней норме прибыли 3-5 процентов. Хозяин старого типа вставал в 4 часа утра, будил домочадцев и принимался за дело, не щадя сил и времени». Как видим, буржуазный мир сам в ужасе: куда подевались герои Джека Лондона, творившие подвиги хотя бы ради золота и успеха?..

Нельзя не согласиться с мыслью, будто «всякая общественная деятельность, всякая кооперация людей наряду с процедурами эквивалентного обмена стоимо­сти требуют бескорыстного авансированного доверия, заранее не предусмотрен­ной инициативы, спонтанных импульсов жизни, неукротимых, как сама природа». Иначе говоря — требуют дара.

Возьмем, к примеру, «домашнюю экономику». Многие столетия женщина бескорыстно выполняла множество самых разнообразных сложных домаш­них обязанностей. Ни она сама, ни члены ее семьи даже не задумывались над тем, сколько бы это стоило в случае предъявления счета? Здесь имели место бескорыстие созидания, развитая способность к дарению. Долгое время не задумывалось над рыночной стоимостью труда женщины и само буржуазное общество, «бесплатно» эксплуатируя авторитарно-патриархальную мораль и традиционную жертвенность тех, кто по обычаю следовал этой морали. Теперь же мы наблюдаем бунт женщин, все активнее требующих включить все домаш­ние заботы и дела в систему рыночного обмена. Запад столкнулся со своего рода феноменом «кухонного дезертирства». И это не удивительно. Логика раз­вертывания рыночных отношений неизбежно должна была привести к этому.

Используя разные методики, идеологи феминизма подсчитали, что примерно от половины до двух третей совокупного общественного продукта (не учитывае­мого никакой экономической статистикой) давал вплоть до последних лет эволю­ции капиталистического общества бесплатный домашний труд женщин. А отсю­да видно, что тотальный эквивалентно-рыночный обмен буржуазному обществу утвердить не удавалось. Оно продолжало пользоваться до- и внебуржуазным соци­альным капиталом, сформированным в рамках традиционной цивилизации.

Что же может произойти с обществом, если, этот капитал — доверия и бес­корыстного дара, в течение всей истории человечества авансировавший лю­бую профессиональную и общественную деятельность, вообще прекратит свою работу, почиет в бозе? Кто и что тогда сможет компенсировать бесценную значимость этого капитала для общества? Кто и как, например, будет тогда осу­ществлять функции рождения и воспитания детей? В самом ли деле можно без непредвиденных драматических последствий заменить бескорыстную семей­ную этику дара прагматикой меновой эквивалентности? Ведь в данном случае речь идет о модернистской (постмодернистской) попытке заменить естествен­ное — искусственным, спонтанное — расчетливо умышленным.

Нравственное дезертирство

А. С. Панарин, как представляется, наиболее оригинально и полно раскрывший анализируемую нами проблему в книге «Православная цивилизация в глобальном мире», писал: «Сегодня уже доказано наукой, что полноценное дублирование природы технически сконструированными агрегатами невозможно, как невозможно описание бесконечного на языке конечного. Но энергетика семейного чувства — это та же природа, таинственное космическое тело, не дающее угаснуть жизни. Можно ли это природное тело полноценно заменить системой экономического баланса, где колонки "расход" и "приход" заполняет холодная рука бухгалтера?» Сегодня деградацию способности дарения мы наблюдаем не только среди женщин-матерей, но и среди представителей «третьего возраста» — пенсио­неров, бабушек и дедушек. Современные пенсионеры стремятся использовать обретенный досуг в индивидуалистических и гедонистических целях. Отдавать свое время воспитанию внуков они уже не хотят, рассматривают такое занятие как «домашнее рабство». Туристические поездки, новые знакомства и даже сек­суальная раскрепощенность — вот сегодняшний мотив поведения многих по­жилых людей. Возможно, этот феномен массового нравственного дезертирства был бы не столь трагичен по своим социальным последствиям, если бы он огра­ничивался только домашней экономикой. Сегодня, однако, обнаружилось не­мало симптомов, подтверждающих: масштабный процесс бесстыдного эгоизма в полной мере захлестнул и макроэкономику.

Индустриальное общество добывало свой «человеческий материал» из недр совсем другого источника — деревенской (крестьянской) космоцентрической культуры. Теперь тот активный субъект западноевропейской индустриализации, в прошлом выходец из деревни, несший колоссальный заряд энергии и не­растраченной силы, питавший промышленность и другие виды деятельности, в основном уступил место новому социальному типу — усредненному продукту городской массовой культуры. Этот новый тип человека — дитя общества по-» см. а. с. панарин. йобальное траления («цивилизации досуга») - охвачен ныне широко политическое прогнозирова-  распространенной в богатых странах болезнью, социолога-ние в условиях стратегической  _Ми названной «аномией». Ее значение близко медицинско-нестабильности. Дефицит энергии — главная характеристика этого типа.

При ближайшем рассмотрении обнаруживается, что вся технобюрократиче-ская система капиталистического общества в течение более двух с половиной веков работала на угасание, укрощение природного эроса, всякой спонтанной пассионарности бывших крестьян, все еще несущих архетипы народного созна­ния. «И вот когда эта затея наконец-таки удалась, "евнухи индустриализма" вдруг обнаружили, что промышленная система утратила самое дефицитное — питаю­щую ее человеческую энергию. По мере того как "внутренний варвар" — народ­ный крестьянский тип — укрощался, обретая технобюрократическое законопос-лушание, изнанкой которого является глухое безразличие к собственному труду и ко всему на свете, темпы промышленного роста стали падать, а производство все больше обретало черты фабрики суррогатов — заменителей — в широком смысле слова. Становилось ясно, что одно дело — промышленная сублимация природного этноса, что и наблюдалось в первом-втором поколениях индустри­альной эры, другое — кастрация этого эроса, иссякание космического огня в иссушенной душе "полностью адаптированного человека организации»

В итоге выявилось, что вполне натурализованные горожане третьего и по­следующих поколений, вооруженные соответствующими знаниями и квали­фикацией, вдруг оказались дезадаптированными, превратились во внутренне глухих и пресыщенных, чувствующих отвращение к любой работе, требующей усердия и усилий. Словом, техническая цивилизация, столь настойчиво и по­следовательно добивавшаяся от вчерашних крестьян законченного машинопо-добия, достигла наконец своей цели, но при этом стала испытывать конвульсии, застопориваться в своем развитии.

Вот почему западная цивилизация вынуждена теперь во всевозрастающих мас­штабах импортировать из «отставших» стран промышленную рабочую силу и твор­ческий интеллект. «Судя по многим признакам, сегодня на наших глазах заканчи­вается история цивилизации как история спонтанного и бескорыстного дарения. Сцену занимает человек, более не способный к дарению, готовый давать только то, что заранее оговорено и оплачено. Этот новый антропологический тип начисто лишен спонтанности; любую активность и ангажированность, любые свои соци­альные роли он предваряет вопросом: а что и сколько я буду за это иметь?

Он перестает рожать детей, потому что ему не вполне ясны меновые перспек­тивы этих демографических инвестиций. Его первая попытка состояла в том, что­бы переложить родительские тяготы на еще сохранивших архаичную способность дарения — на представителей "третьего возраста". Но по мере того, как последние в свою очередь осваивают меновой тип мышления, ничего не дающего даром, демографическое производство оставляется растущим числом людей в качестве архаичной сферы, ускользающей от законов эквивалентного обмена. Повисает в воздухе и вся система образования, унаследованная от эпохи Просвещения. Дело в том, что лишь отдельные сегменты ее, способные давать быструю практическую отдачу, сохраняют смысл для людей, глухих к внеэкономическим импульсам, к зову природному и культурному».

И действительно, в соответствии с неолиберальной практикой (особенно в ее российском варианте) во многих сферах общественного производства сокра­щается все, что не сулит немедленной окупаемости и выходит за рамки забот о прибыльности. Отсюда обвальный «секвестр» науки, образования, наукоемких производств. Так, фундаментальная наука не может быть оправданна по критери­ям рыночной рентабельности, потому по ней наносится целенаправленный удар. Мишенью рынка оказались, вопреки первоначальным ожиданиям, не носители примитива и рутины, а в первую очередь носители наиболее рафинированных и перспективных видов опыта, которые в силу своей сложности почти невозможно перевести на бухгалтерский язык Если, по критериям прогресса, именно накопление общих знаний универсального применения служит залогом долгосроч­ной стратегии научно-технического и экономического успеха, то, по критериям жестокого рынка, все это мешает получить большую и скорую прибыль.