Ловушки вестернизации и реальность

В отличие от устойчивого Востока, который не видел в лице Запада цивилиза-ционной альтернативы, в восточнославянских странах революционеры-западники и радикал-реформаторы не один раз ставили своей целью коренное изменение культуры своих народов, их базовых ценностей. Они были неизменными сторон­никами «религии прогресса», мечтали о сломе коллективистских ценностей и воз­никновении автономного индивида, как на Западе. Их главной целью была ре-культурация — коренная ломка ценностей прежней культуры. История России полна попыток такого рода рекультурации. Если реформы Петра I, хотя и сильно исказившие облик русского народа, носили всё же внешностный характер (бритьё бород, смена кафтанов на камзолы, заимствование технических достижений), и не смогли затронуть русский социальный проект как таковой и прорасти в толщу всего российского общества, то большевистские преобразования, начиная с 1917 года и, по крайней мере, до середины 30-х годов XX столетия, были ориентирова­ны на полный слом русского социального проекта, характеризовались крайней радикальностью. Более того, российская революция рассматривалась большевика­ми первого призыва (ленинская гвардия) как пролог, путь к тотальному мироизменению — к мировой социалистической революции. Большевики с крайним ни­гилизмом относились ко всему национально русскому, с беспрецедентной злобой третировали всякие проявления русской самобытности, русского национального характера, усматривая в них лишь препятствия на пути к утверждению мирового интернационала. Пафос всеобщей тотальной «ломки» до самых низов, вплоть до «самых последних глубин», был внутренне присущ этим людям. Они были убеж­дены в необходимости сломить буквально все основы прежней русской жизни — от экономики до культуры, осуществить кардинальную трансформацию русской цивилизации как таковой. В этом смысле большевистский переворот носил анти­русский, антинациональный характер.

Правда, немного позже, и это очень существенно, большевистская идеология претерпела серьёзные метаморфозы. Большевики сталинского призыва, отказав­шись от откровенного русофобского западничества, превратились, как теперь об этом часто говорят, в «антизападных западников», стали довольно интенсивно реставрировать некоторые элементы традиционной русской жизни и государствен­ности, сохраняя вместе с тем рождённые на Западе идеологию прогрессизма и технократический подход к миру. Ценой невероятных усилий им удалось вернуть Россию в лоно индустриальной цивилизации и жёсткого, однако на платформе европейского Просвещения соперничества с Западом. В результате изолированная от Европы Россия стала оплотом Востока, восставшего против Запада.

Новая волна западничества, нахлынувшая уже на Советский Союз в 80-е годы XX века, оказалась наиболее радикальной, последовательной и бескомпромис­сной. Её носители явились не просто западниками, но вульгарными (механически­ми) западниками, взявшими на вооружение идеологию радикального неолибера­лизма и полностью презревшими не только советский семидесятилетний опыт с его коллективистскими и патриотическими ценностями, но и весь цивилизационный опыт тысячелетней России.

В своём реформаторском угаре новые радикальные западники, как представ­ляется, были даже готовы объявить основную массу народа фатально испорчен­ной, неисправимо косной и поэтому не способной жить в «цивилизованном» мире. Судя по их словам и делам, они даже были бы не прочь осуществить тотальную селекцию народа и, отобрав некоторую его часть, строить свой новый, уже капита­листический Чевенгур. Неслучайно ими были столь бесцеремонно проигнорирова­ны результаты всенародного референдума о сохранении Советского Союза.

Полностью отдавшись Западу, сформировав исключительно прозападный ре­жим, разоружившись и выдав все важнейшие государственные тайны, выведя с огромными издержками для своей страны все войска из-за границы, демонтирово-вав оборонительный «Варшавский договор», не потребовав при этом демонтажа НАТО, назначив министром иностранных дел человека, которого ввиду его анти­национальной, антироссийской политики справедливо называли «министр их ино­странных дел» (т. е. Запада) и т. д., правым западникам тем не менее не удалось интегрировать Россию в единый «европейский дом». Не успел «остыть» труп Со­ветского Союза, как Запад вместо того, чтобы быть благодарным России за то, что она по своей инициативе и первая прекратила холодную войну, с нескрываемым вероломством стал строить новые разграничительные линии и подвигать НАТО к границам России.

В итоге можно констатировать, что России, несмотря на две беспощадные «внутренние колонизации» — большевистскую и «либерал-демократическую», так и не удалось стать Европой. Напротив, ей пришлось ещё больше от неё дистан­цироваться. Каждый раз по какой-то причине оказывалось, что российское соци-окультурное пространство никак не «форматируется» в европейскую цивилизо­ванность. Видимо, тут действуют глубиные цивилизационные закономерности, сама логика истории, которые сильнее всяких субъективных устремлений и с которыми не позволено никому не считаться. Прав А. С. Панарин, когда он пи­шет о парадоксе, характерном для российских западников: «Чем более страстно они устремляются в Европу, развязывая для этого гражданские войны и внут­ренние чистки в России, тем вернее Россия выталкивается из Европы на Восток, крутой переориентацией своего курса отвечая на сокрушительные неудачи и аван­тюры реформаторов».

Можно определённо утверждать, что после петровских реформ в России утвер­дился и стал набирать силу определённый «интеллигентский орден», который от имени прогресса и общечеловеческих ценностей пытался навязать российскому об­ществу чуждый ему социальный проект. «По существу, — пишет Ю. В. Олейни­ков, — все революционные идеи пришли в Россию с Запада, и все революционеры были вплоть до Ленина и современных «демократов» западниками. Такая идеологи­ческая и культурная ориентация объясняется многими исследователями беспочвен­ностью, культурной оторванностью дворянской, затем разночинной революционной интеллигенции, а теперь советской образованщины от народа. Дворянство часто рекрутировалось из иностранцев, получало образование от иностранных гуверте-ров, училось за рубежом, практически не имея никакой связи с народом, не зная его подлинной жизни. Словом, ни в одной европейской империи не было столь полной ассимиляции чуждой культуры правящей элитой. Из этого даже делается вывод, что дворянство представляло собой своеобразное этническое образование, некий субэтнос в составе суперэтноса». В подтверждение сказанного можно привести одно, весьма интересное историческое свидетельство. Царь Николай I, стараясь поощрить национальное самоуважение, запретил французский язык при дворе. И что же из этого получилось? Многим придворным пришлось наизусть заучивать диалоги на невероятно трудном и незнакомом для них русском языке, «чтобы беседовать когда идёт царь». При этом они испытывали неописуемый страх, что царь вступит с ними в беседу именно на русском языке. Когда такое действительно случалось, то дело доходило нередко до высылки на определённый срок «языковых обманщиков» из столицы с повелением: учить русский язык.

На практике силовое навязывание российскому и близкородственным ему со­циумам западной модели развития неизменно оборачивалось тяжелейшими утра­тами и разрушением. Все социальные эксперименты, ориентированные на утверж­дение западноевропейских ценностей и образа жизни в российском обществе, за­канчивались трагически. Западничество, привнесённое поляками в лице Лжедмит-рия (Смутное время), унесло жизни почти трети населения России, прежде чем русский народ смог его окончательно отвергнуть. Революции 1917 года (февраль­ская — белокомпрадорская и большевистская — краснокомпрадорская), инспири­ровавшие одну из страшнейших в истории человечества гражданских войн, приве­ли к потере более 15 миллионов наиболее биологически и социально активных представителей русского народа. Последняя (нынешняя) реформа российского общества по западным образцам уносит почти по миллиону жизней российских граждан в год. Похоже, и в самом деле критики Петра 1 оказались провидцами. Россия, пройдя после петровской эпохи через череду других ещё более радикаль­ных реформ западнического толка, потеряла все свои предшествующие завоева­ния, территориально сжалась почти до прежней Московии и, в лице своей нынеш­ней правящей элиты, оказалась неспособной даже более-менее чётко определить стратегию своего дальнейшего движения, понять и осмыслить своё призвание в мире. Во истину верна народная поговорка: «тише едешь — дальше будешь». Как верно, впрочем, и то суждение, что безнравственными средствами, грубым наси­лием над живой тканью народной жизни нельзя достичь добрых общественных целей. Как тут не вспомнить Н. С. Трубецкого, который писал о страшной беде, подстерегающей любой не романо-германский народ на пути европеизации. Тру­бецкой прямо указывал на то, что такой народ быстро теряет свои потенции, творит не самобытную культуру, а некий эрзац, состоящий из отдельных элемен­тов романо-германского происхождения и, в конце концов, превращается в этно­графический материал для других народов. Сегодня многое говорит о том, что с Россией случилась именно эта беда.